Вы помните, как в детстве жизнь чувствовалась острее? Небо казалось голубее, трава зеленее, запахи слаще, дождь освежал и ветер щекотал раскрасневшиеся щёки. А главное - время бежало медленнее и оттого казалось, что за день мы успевали прожить несколько жизней, и мы верили: так будет всегда. Мы не боялись, не тратили силы на сомнения, а жили. Об этом нежная и уютная история Рэя Брэдбери "Вино из одуванчиков", которая 27 и 28 марта оживёт на сцене Омского государственного академического театра драмы.
Историю летних приключений и откровений Дугласа Сполдинга, главного героя знаменитой повести-романа, ставит режиссёр из Санкт-Петербурга Александр Баргман. Он возвращается в Омскую драму уже в четвёртый раз. В 2012 году Александр выпустил "Лжеца", в 2015-м - "На чемоданах", а в 2019-м - "Дон Жуана, или Любовь к геометрии". Кстати, в основе "Вина из одуванчиков" лежит не первоисточник, а пьеса Дамира Салимзянова, созданная по мотивам произведения Брэдбери. А пока солнечная "магия повседневности" постепенно обретает дыхание на сцене, мы пообщались с Александром Баргманом.
Почему Рэй Брэдбери - импровизатор, для которого не существовало рамок? Между кем разворачивается жадная соревновательность за роль Дугласа Сполдинга? Что делает каждого из нас похожим на Брэдбери? И какое "вино из одуванчиков" хранит память Александра Баргмана? Об этом читайте в нашем интервью.
- Александр Львович, вы говорили, что с течением времени в нас исчезает ребёнок, мы замуровываем своё сознание в "бетонные конструкции", а в случае с Рэем Брэдбери взрослая "косность" недопустима. Почему?
- Рэй Брэдбери и остался ребёнком. Когда писателя спрашивали, не кажется ли ему, что он слишком сентиментальный, он отвечал, что гордится тем, что он такой. В нашем мире принято прятать свои чувства, чтобы казаться сильнее, увереннее. А Брэдбери всегда про неисчезающее, клокочущее детство внутри. Что бы вы ни прочли, любое его произведение, интервью с ним, вы увидите в нём ребенка, который плачет, смеётся, боится задуматься. Он никогда не записывал свои выступления и лекции. Он импровизировал. Но поскольку у него были напитанные знаниями, впечатлениями голова и сердце, поскольку он книжный мальчик, он говорил, что его университеты - это книги.
Брэдбери никогда не костенел и неустанно работал. Каждый день он садился за печатную машинку, и над ней висел огромный плакат, на котором было написано: "Не думай". Это мы говорим про одного из самых умных людей XX века! Не думай - значит, живи сердцем, не цементируйся, не знай. Ведь Брэдбери про святое незнание и про живую память.
- Разве нежелание взрослеть - это не инфантилизм, не попытка удержаться за прошлое?
- Когда мы говорим "инфантилизм" - это штамп, что якобы дети - это инфанты. А мы кто такие [взрослые]? А у нас есть какая-то антитеза инфантилизму? Я её не вижу. Или мы думаем, что наш опыт делает нас взрослыми, а эти прекрасные люди, которых мы называем детьми, они много чего не понимают, но они когда-нибудь поймут. Ерунда всё это! Они в 15 миллионов раз умнее, мудрее и честнее, чем мы. Это прекрасно - быть инфантильным. С годами я всё дальше ухожу от того, каким я был в детстве, от непосредственности своей, от жажды открытий, от проявлений любви, от проявлений горя. Мы взрослеем, и мы становимся... какими-то куклами, что ли. Где мы настоящие-то? Это для меня серьёзный вопрос: не казаться, а быть.
- Режиссёр, который ставит историю о детстве, может позволить себе взгляд со взрослой позиции или надо самому "вернуться" в детство?
- Поскольку всё-таки мы сочиняем спектакль, профессиональный - режиссёрский - опыт необходим. И он пригождается, потому что мы владеем технологиями, как организовать спектакль. Но я 55-летний тоскую по маленькому себе. И знаете, сейчас, работая над "Вином из одуванчиков", я начал вспоминать давно забытые картины из детства. Вспоминаются лица, запахи, ощущения. И мне радостно осознавать, что это не умерло во мне.
- "Вино из одуванчиков" - это тёплая и светлая история, в ней много любви, но тебя не покидает чувство, что весь мир хрупок. Для вас спектакль про радость жизни или про страх утраты? Всё хорошее когда-нибудь кончается, так?
- Страх утраты - это неизменная часть нашей жизни, арка наших размышлений и то, что с нами, к сожалению, постоянно происходит. Мы живём и теряем. Но Брэдбери помогает жить с этой данностью, чтобы это не давило на нас. Но [нужно помнить], что ничего кроме любви в жизни нет. Я не знаю, что такое любовь, как это чувство оформить в слова. Но всё равно это поток света, нежности, поток милосердия.
- Чем мир "Вина из одуванчиков", который создал Дамир Салимзянов, автор пьесы, по которой вы и ставите спектакль, отличается от исходного мира Брэдбери? Получается, что на омской сцене мы увидим конструкт из интерпретаций: Брэдбери, Салимзянова и Баргмана. В чём вы не пошли за драматургом и за первоисточником?
- Мне очень нравится инсценировка Дамира Салимзянова, потому что во мне она мгновенно откликнулась, и она не сильно отличается от первоисточника. У него в тексте есть строчка: "В 12 лет так не говорят, но так чувствуют". Как только я это прочитал, я понял, что хочу работать с этим материалом. Спектакль - это своего рода музыка, в которой всё должно быть сбалансировано. Что-то мне пришлось убрать из этой инсценировки, что-то переделать, что-то дописать, а некоторые сцены собраны из Брэдбери, из текста Дамира, и из моей головы. В спектакле прозвучат воспоминания самих артистов Омского академического театра драмы, которые задействованы в постановке. Для меня это было очень важно, потому что этот спектакль про всех нас. Ни Дамир, ни я не отходим далеко от Брэдбери. Но есть некоторые вольности, которые мы себе там позволяем. Но и Брэдбери тоже был человек безграничных вольностей и не знал никаких границ ни в чём и никогда.
- "Вино из одуванчиков" - во многом автобиографичная повесть. То есть зритель всё равно окажется свидетелем некоторых событий и чувств из жизни Рэя Брэдбери. И вы сейчас сказали, что каждый из участников вашей постановки должен принести что-то своё. А появилось ли что-то автобиографичное в постановке от Александра Баргмана, какая-то личная отсылка, которую вы оставили для зрителя?
- Я подумаю над этим, как внедрить личное что-то от меня в спектакль (смеётся). Всё, что вы видите на сцене, - это мироощущение, опыт, детство, тоска, тревога, надежда режиссёра, который берёт в свою дорогу артистов, художников. Поэтому всё, что вы увидите в спектакле, - это часть меня. Режиссёр всегда в каком-то смысле интерпретатор.
- Роль главного героя Дугласа Сполдинга в вашей постановке исполняют сразу несколько актёров? Чем обусловлен выбор такого приёма?
- Когда я это придумал, мне это сразу понравилось. Поскольку для меня Омская драма - особенный театр, и включённость его артистов в работу всегда была важна, я это ощущал, и я не смог остановить свой выбор на каком-то одном артисте, который бы весь спектакль играл Дугласа Сполдинга. Я хотел, чтобы в этом спектакле была жадная соревновательность за роль Дугласа. Я хочу, чтобы все - и мужчины, и женщины всех возрастов - почувствовали, что все они в каком-то смысле и есть Брэдбери. Что все мы тоскуем по себе настоящим…
- Четыре Дугласа не запутают зрителя и не расщепят пространство спектакля?
- Я не хочу об этом думать. Зритель поймёт, что всё это - один человек, просто у него есть несколько воплощений. Это как комедия дель арте: Арлекино, Труффальдино, Панталоне, Тарталья, Бригелла. Это всё разные черты характера. И наши четыре артиста очень разные. И куски, которые они играют связаны с тем, какие это ребята.
- Это ваш уже четвёртый спектакль, который вы ставите с труппой Омского академического театра драмы. Как вас принимает коллектив? Это всегда тепло и доверие или бывает разное, тем более что в труппе есть новые кадры?
- Мне очень тепло сейчас работать. На репетициях - атмосфера абсолютного доверия, влюблённости друг в друга, поиска, юмора. Это не единственный такой театр, скажем, в Тюмени мне тоже интересно работать, или в Комиссаржевке (Театр имени В. Ф. Комиссаржевской, - прим. ред.). Но Омская драма - тот театр, где я не боюсь быть слабым на репетициях или могу позволить себе не знать что-то, могу вместе с ребятами что-то искать, пробовать, ошибаться. Мне нравится то, что происходит на репетициях, и это важнее даже, чем спектакль, потому что то, что с нами происходит в эти два с половиной месяца, - это останется в памяти. Потом возникает спектакль, и этот корабль уже куда-то плывёт сам по себе. Режиссёрская работа над уже готовым спектаклем имеет несколько другой характер. Ты как дрессировщик или какой-то технолог, который этот спектакль держит в форме. Не только в смысле актёрского исполнения, но и в плане света, музыки. Ты смотришь на свой спектакль, пытаешься его вернуть к тому, что было, и это почти никогда не удаётся.
- Как считаете, 12-летний зритель - ровесник главного героя, придя на премьеру "Вина из одуванчиков" в Омскую драму, всё поймёт? Что подросток сможет унести с собой?
- Брэдбери как киноман всегда четко на сценарном уровне выстраивал новеллы. Грубо говоря, 12-летние подростки поймут, что происходит внутри новеллы. Может, им не сразу будет понятно, что происходит между новеллами. В спектакле будут звучать стихи, совершенно не брэдбериевские. Это лирика Юрия Левитанского, Давида Самойлова, возможно, Мандельштама. И за это большое спасибо актёру театра Олегу Теплоухову, который мне помогает в отборе этих стихотворений. Здесь могут возникнуть трудности для совсем неискушённых молодых людей. В таком случае они могут прийти второй раз. Или придут домой и спросят у мамы, что за стихотворения прозвучали и сами почитают.
- По какому принципу вы вплетали лирику в парадигму повествования спектакля?
- В этих стихах есть прозрачность, простота, в них выстраивается образный ряд, который для меня соединим с миром Брэдбери. Хотя это люди оттепели, [Левитанский и Самойлов], то есть шестидесятники. И этот воздух, эта свобода, рефлексия внутренняя, поиск смысла и невозможность порой его найти для меня здесь гармоничны: в этом перпендикуляре, в этой несоединимости есть соединимость.
- Если бы вам нужно было сохранить одно лето в своей жизни - то самое, из которого можно сделать вино, - какое бы вы выбрали?
- Всё мое детство было вином из одуванчиков. Мне родители подарили счастье. Особенно это было в Таджикистане, где горы, фрукты, река, небо, где шашлыки, озера...
- Были ли у вас такие приключения, как у Дугласа из повести "Вино из одуванчиков"?
- В "Вине из одуванчиков" есть одна глава… Когда начинается лето, и все на своих террасах вывешивают качели, выходят курить сигары, выпивают то на одной террасе, то на другой. А мальчишки бегают, их кто-то угощает, они подслушивают детские разговоры. И точно так же у нас было во дворе в Душанбе. У нас "лупили" лампы во дворе, мужики играли в нарды - в шашбеш. Тут бегали и мы, какие-то тётеньки с мамами сидели на скамейках и разговаривали о чём-то своём. А мой сосед с нижнего этажа, дядя Алик, выкатывал на подоконник катушечный магнитофон (как раз вышел фильм "Д'Артаньян и три мушкетера" (0+)), и Боярский пел, и мы все тоже пели, делали шпаги. И всё происходило одновременно. Это абсолютное "Вино из одуванчиков"! А потом какие-то девчонки мимо проходили. Мы их дразнили, параллельно во что-то играли. Забегали домой, натирали хлеб чесноком, ели, бежали обратно играть. Такие душные, классные душанбинские были ночи! Двор жил своей удивительной жизнью.
- С кем бы вы открыли такую летнюю "бутылочку": с человеком из прошлого или из настоящего?
- У меня папа и мама - очень пожилые люди. Я с ними всегда открываю эти "бутылочки", когда с ними вижусь. Кого-то уже нет - с ними я бы хотел тоже открыть эти "бутылочки". Например, со своими учителями или режиссёрами, которые уже нас покинули. Мне их очень не хватает. Но они всё равно во мне: эти люди и дни, проведённые с ними.
Фото: Андрей Кудрявцев, скриншоты программы "Свободное время"
